Всё просто

Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Всё просто > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)


кратко / подробно
Сегодня — среда, 19 сентября 2018 г.
Мессье 35 Бaгиpа в сообществе Где-то 05:20:26
Обозначения: M35, NGC 2168
Тип: Рассеянное скопление
Созвездие: Близнецы

­­


Мессье 35 (NGC 2168) – открытое звездное скопление, удаленное на 2800 световых лет. Занимает место в созвездии Близнецы, а по кажущейся величине достигает 5.3.
На его территории проживают несколько сотен звезд, среди которых 120 превосходят по яркости величину 13. Плотность центральной области – 6.21 звезд на кубический парсек. Скопление относится к классу Трамплер II 3 r – отдалено, нет заметной концентрации звезд, есть яркие и слабые объекты, количество которых больше сотни.
Это единственный объект из списка Мессье, расположенный в созвездии Близнецы. Благоприятный период для обзора – зима. М35 находится недалеко от границы с Тельцом, Орионом и Возничим. Его очень просто найти. Нужно лишь сориентироваться по Мю Близнецов, от которой отделено на 3.5 градусов в северо-западной стороне. Сама звезда расположена в области с ярчайшими звездами (Альдебаран, Капелла, Бетельгейзе, Поллукс и Кастор).
Ярчайшие звезды можно рассмотреть в бинокль 10 х 50. Маленькие демонстрируют более тусклые, а вот все богатство просматривается в 6-8-дюймовый инструмент.
Проще всего воспользоваться воображаемой линией от Бетельгейзе к Поллуксу и выйти на Гамма Близнецов. Она будет самой яркой. От нее также проводите дугу к Капелле и попадаете на скопление.
Возраст М35 – 110 миллионов лет. Наиболее горячие звезды на стадии главной последовательности относятся к классу B3. Заметны и более развитие представители, вроде оранжевых и желтых гигантов. Скопление движется к нам с ускорением в 5 км/с.
Площадь – 28 угловых минут, а истинный диаметр – 24 световых года. Область с размером в 3.75 парсек по массе в 1600-3200 раз больше солнечной.
Первым М35 заметил Жан Филипп де Шезо. В 1750 году его находит Джон Бевис и добавляет в свой каталог. А 30 августа 1764 года объект оказывается в списке Мессье: «Мне удалось наблюдать за звездным скоплением возле Кастора и недалеко от Мю и Эта Близнецов. Использовал 3-футовый телескоп. Сначала казалось, что это туманность. Но обзор в грегорианский телескоп с увеличением в 104 раза показал много маленьких звезд. Вытянутость может достигать 20 угловых минут».
В сентябре 1836 года за скоплением наблюдал Уильям Генри Смит: «Скопление находится возле Кастора и числится в списке Мессье с 1764 года. Это прекрасное звездное поле с объектами 9-16 величин. Центр намного богаче, чем остальные участки. При хороших погодных условиях его можно найти без использования инструментов, поэтому может находиться к нам близко».
В 15 угловых минутах на юго-запад проживает открытое скопление NGC 2158, которое можно найти в любительскую аппаратуру. Его визуальная величина – 8.6, а площадь – 5 угловых минут. Оно намного старше, крупнее (в 5 раз) и вмещает больше звезд. Они не имеют физической связи.
В 50 угловых минутах западнее виднеется открытое скопление IC 2157. Его кажущаяся величина – 8.4, а диаметр – 8 угловых минут.
Вчера — вторник, 18 сентября 2018 г.
Едкие как яд воспоминания Тётушка Лурри 18:45:04
Уже не помню сколько прошло дней, как резко, самый близкий мне друг взял и подорвал всё, что было. Возможно он сделал это не нарочно. А возможно и нарочно, чтоб проверить как я буду реагировать. Не знаю. Важно то, не как я реагирую на то, что сейчас. А на то, за что душа болит. Колесо сансары и не думает сбавлять обороты, стравливая не только меня и двух других девчонок. Вообще не понимаю, чем они так провинились. Тем что им тоже было не всё равно на проблему?
Мне так хотелось бы соврать что я не скучаю. Не скучаю по Полине, не скучаю по Насте. Я чёрт возьми так бы хотела сейчас соврать самой себе. Реальность конечно убеждает меня, что тоска напрасна, и лучше держать нынешних друзей поближе. Но настолько открываться я уже не хочу. Мне больно от бесконечного привкуса стекла внутри. И не того стекла, что мне нравится жевать в виде отношений в шиппинге Чаомонта, а того самого, мерзкого и совершенно приторного стекла.
Самовнушение штука страшная. Вот если бы она работала со мной. Захотела бы избавиться от воспоминаний - забыла тотчас же, не хватило аудитории - сделала какую-то ерунду, она бы попала в нужные руки и распространилась. Захотела бы перескочить на другой фандом просто потому что плохо в нём - да легко.
Вот только увы. Я не могу так же легко, например, бросать людей. Лишь однажды мне пришлось так сделать, но только потому, что ребёнок меня не услышал и сильно ранил в душе, лишь однажды мне пришлось серьёзно отступить. Вот только я за два года успела хоть как-то простить и принять то, что приятного мне человека когда-то уже нет. Это совершенно другая личность, и если она не нравится мне, то не значит, что не нравится другим. И я не должна быть против этого и спокойно принимаю.
Хоть и всё ещё скучаю по тому, как было. Мне тяжело сейчас только потому, что начала уходить в прошлое ещё больше. И наверное если бы не друзья рядом и поддержка самого близкого мне человека - кто знает, до чего ты дошёл мой шок.
/ кретинизм 15:12:11

Это будет холодная осень.
Представляешь, дыхание пряча,
Ты идёшь по продрогшей аллее.
А когда я умру, ты заплачешь?

Это будет прекрасное утро.
Утром кто-то тебя поцелует,
Только я буду гордой, как будто
Тот, кто умер, совсем не ревнует.

Это будет совсем понедельник –
Не люблю понедельники с детства,
Целый день ты проходишь бездельник,
Будешь путать и цели, и средства.

Обстоятельства — гаже не скажешь,
Ни одной разрешённой задачи.
Ты устал от обыденной лажи,
Ну а я… умерла. Ты заплачешь?

Застоявшаяся радость — в детях,
В телевизоре, в кухне за плиткой.
Мой счастливый, я путалась в сетях,
И вот — нет этой гордой улитки.

Все амбиции, видишь, спасли ли?
Искололась и алкоголичка?
Нет, с тобою и врозь мы же жили,
Только я прогорела, как спичка.

Ты заплачешь и выйдешь из дома,
Остановится сердце? Едва ли,
Никогда не узнавшие, кто мы,
Мы не любим, чтоб нас узнавали.

Ты навзрыд, на коленки, к вокзалу
Побежишь, задымишь сигаретой,
Почему же тебе не сказали,
Что навеки закончилось лето!

Позвонишь — недоступна, разбилась,
Или просто не стало со скуки,
Не проверивший, что же случилось,
Ты в бессилье заламывать руки !

Станешь. Скажут: «а кем приходились?»
Замолчишь и сломается датчик.
И какие мечты там не сбылись,
Разве важно?.. Конечно, заплачешь.

Вот за это, почти и не помня,
Ненавижу тебя, ненавижу,
СладкогОлосный, выдранный с корнем,
На кого-то зачем-то обижен.

Не пускаешь меня, не пускаешь,
Умереть и забыть не пускаешь,
Не поёшь меня, не презираешь,
Только жадно глазами читаешь.

Это будет холодная осень.
Тёплой осени больше не будет.
Только я буду знать, эта проседь —
Обо мне и меня не забудет.

Да, когда я умру — ты заплачешь
И поймёшь, каково расставаться.
Только, взрослый и глупый мой мальчик,
Обещай и тогда — не сдаваться.
суббота, 15 сентября 2018 г.
мысли Kristiska Neja 12:06:34
Бывают моменты когда хочется не просто побыть в одиночестве, а остаться на едине со своими мыслями.
В такие моменты хочется просто помечтать или пофантазировать.
Пусть кому-то это покажется странным, но все равно.
Так можно успокоить себя и свои без того расшатанные нервы.
Возможно возникнет желание поговорить самим с собой, но мне кажется это нормально ведь никто не сможет понять тебя лучше чем ты сам.

Улыбка греет душу,
А солнце согревает нас


Настроение: мечтательное
Хочется: помечтать
Категории: Мысли, Рассуждения
Евгения Ерошина. Рисунки. Заметки. Золя КрАсных в сообществе Гнездовище 06:36:43
­­

Категории: Македонский
четверг, 13 сентября 2018 г.
Кентрогон (ещё один перевод Гарстанга) Ожидающий заката мира 12:52:06
Подробнее…­­
Кентрогон, искалеченный имп, сверхъестественно-жуткое, лишённое родни,
"Колющее семя", сделанное Cipris от сокращения её кожи.
Cipris? Скорее, злой дух, который заимствовал кипридские ноги и маску.
Отбросить их, когда он выполнил задачу по охоте за жертвами.

С оболочки Nauplius, одной из дочерей Sacculin-ы,
Запускается кипридский гроб-корабль для взлома под водой,
Где из обломков барка возникнет Кентрогон,
И хитрый жизненный свой путь так начинает он —

Через антенну Сypris на волоске у Краба
Растёт и свой изящный удар наносит жало,
Затем, собрав остатки от разгрома в срок рекордный,
Скользит вниз по тоннелю он своей же бывшей морды.

Так Кентрогон, словно Харон, несёт свет душ во мрак,
Сам для себя и капитан, и пассажир, и барк,
Как Феникс, должен умирать, затем, чтоб возродиться
И к жизни заново восстать в своей живой гробнице.(12-19-8-18)


Кому-то перевод может показаться кривым, но я не умею искренне восхищаться "прототипом Чужого" (ну не в восторге я от паразитов, хоть режьте меня]:-)­ ).
Евгения Ерошина. Рисунки. Заметки. Акромантул в сообществе Гнездовище 12:09:57
­­

Категории: Горбач
12:11:03 Таких не берут в Шинигами
Как душевно.
12:12:19 Акромантул
Умеют же люди рисовать!
среда, 12 сентября 2018 г.
Счастлив ли я? Дурак 2.0 19:14:36
 Счастлив ли я, я не знаю
Вроде бы я не грущу
Толи я понимаю
О том ли я говорю

Столько самокопаний
Ни шагу, ни вздоху, ни дня
И в вечном потоке терзания
Съедаю себя не любя

Вот же готов сорваться
Петь, творить, играть
Но совесть велит отстоятся
И над собой размышлять

И вот в это чаше терзаний
ТЫ забываешь любить
Хватит ли тебе знаний
Что бы счастливо жить

Категории: Стихи
Триумфальная арка Энтрери . ADF 11:28:57
Дочитано 19.03.2016


Эрих Мария Ремарк


Подробнее…­­Опять кому-то некуда идти, подумал он. Это следовало предвидеть. Всегда одно и то же. Ночью не знают, куда деваться, а утром исчезают прежде, чем успеешь проснуться. По утрам они почему-то знают, куда идти. Вечное дешевое отчаяние – отчаяние ночной темноты. Приходит с темнотой и исчезает вместе с нею.

– Выпейте еще. Толку, конечно, будет мало, зато согревает. И что бы с вами ни случилось – ничего не принимайте близко к сердцу. Немногое на свете долго бывает важным.

Даже в самые тяжелые времена надо хоть немного думать о комфорте. Старое солдатское правило.

На белом столе лежало то, что еще несколько часов назад было надеждой, дыханием, болью и трепещущей жизнью. Теперь это был всего лишь труп, и человек-автомат, именуемый сестрой Эжени и гордившийся тем, что никогда не совершал ошибок, накрыл его простыней и укатил прочь. Такие всех переживут, подумал Равик. Солнце не любит эти деревянные души, оно забывает о них. Потому-то они и живут бесконечно долго.

Разве ему понять эту бездыханность, это напряжение, когда нож вот-вот сделает первый разрез, когда вслед за легким нажимом тянется узкая красная полоска крови, когда тело в иглах и зажимах раскрывается, подобно занавесу, и обнажается то, что никогда не видело света, когда, подобно охотнику в джунглях, ты идешь по следу и вдруг – в разрушенных тканях, опухолях, узлах и разрывах лицом к лицу сталкиваешься с могучим хищником – смертью – и вступаешь в борьбу, вооруженный лишь иглой, тонким лезвием и бесконечно уверенной рукой… Разве ему понять, что ты испытываешь, когда собранность достигла предельного, слепящего напряжения и вдруг в кровь больного врывается что-то загадочное, черное, какая-то величественная издевка – и нож словно тупеет, игла становится ломкой, а рука непослушной; когда невидимое, таинственное, пульсирующее – жизнь – неожиданно отхлынет от бессильных рук и распадается, увлекаемое призрачным, темным вихрем, который ни догнать, ни прогнать… когда лицо, которое только что еще жило, было каким-то «я», имело имя, превращается в безымянную, застывшую маску… какое яростное, какое бессмысленное и мятежное бессилие охватывает тебя… разве ему все это понять… да и что тут объяснишь?

Что может дать один человек другому, кроме капли тепла? И что может быть больше этого?

– Вы провансалец? – спросил он спокойно. Хозяин осекся.
– Нет. А что? – ошарашенно спросил он.
– Так, ничего. Мне просто хотелось вас прервать. Лучше всего это удается с помощью бессмысленного вопроса. Иначе вы проговорили бы еще целый час.
– Мсье! Кто вы такой? Что вам нужно?
– Наконец-то мы дождались от вас разумных слов.
Хозяин окончательно пришел в себя.

Он вытащил из кармана бумажку с именем, разорвал и выбросил. Забыть… Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и обман! Кто бы мог жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется помнить? Шлак воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все, ради чего стоит жить.

­­– Но когда у человека уже нет ничего святого – все вновь и гораздо более человечным образом становится для него святым. Он начинает чтить даже ту искорку жизни, какая теплится даже в червяке, заставляя его время от времени выползать на свет. Не примите это за намек.
– Меня вам не обидеть. В вас нет ни капли веры, – Эжени энергично оправила халат на груди. – У меня же вера, слава Богу, есть!
Равик взял свое пальто.
– Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько крови, – он усмехнулся, не скрывая издевки. – Терпимость – дочь сомнения, Эжени. Ведь при всей вашей религиозности вы куда более враждебно относитесь ко мне, чем я, отпетый безбожник, к вам. Разве нет?

Равик еще ни разу не был у Вебера. Тот от души позвал его к себе, а получилась обида. От оскорбления можно защититься, от сострадания нельзя.

– Что с ней делать?
– Поставь куда-нибудь. Любую вещь можно куда-нибудь поставить. Места на земле хватает для всего. Только не для людей.

– Нигде ничто не ждет человека, – сказал Равик. – Всегда надо самому приносить с собой все.

– Я… я должна была относиться к нему иначе… я была…
– Забудьте об этом. Раскаяние – самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее.

- Эжени, почему набожные люди так нетерпимы? Самый легкий характер у циников, самый невыносимый – у идеалистов. Не наталкивает ли это вас на размышления?

– Человек велик в своих замыслах, но немощен в их осуществлении. В этом и его беда, и его обаяние.

Помогай, пока можешь… Делай все, что в твоих силах… Но когда уже ничего не можешь сделать – забудь! Повернись спиной! Крепись! Жалость позволительна лишь в спокойные времена. Но не тогда, когда дело идет о жизни и смерти. Мертвых похорони, а сам вгрызайся в жизнь! Тебе еще жить и жить. Скорбь скорбью, а факты фактами. Посмотри правде в лицо, признай ее. Этим ты нисколько не оскорбишь память погибших. Только так можно выжить.

Когда жизнь так беспокойна, лучше не привыкать к слишком многим вещам. Ведь их всякий раз приходилось бы бросать или брать с собой. А ты каждую минуту должен быть готов отправиться в путь. Потому и живешь один. Если ты в пути, ничто не должно удерживать тебя, ничто не должно волновать. Разве что мимолетная связь, но ничего больше.

Давно, давно он уже не ждал никого так, как сегодня. Что-то незаметно прокралось в него. Неужто оно опять зашевелилось? Опять задвигалось? Когда же все началось? Или прошлое снова зовет из синих глубин, легким дуновением доносится с лугов, заросших мятой, встает рядами тополей на горизонте, веет запахом апрельских лесов? Он не хотел этого. Не хотел этим обладать. Не хотел быть одержимым. Он был в пути.
Равик поднялся и стал одеваться. Не терять независимости. Все начиналось с потери независимости уже в мелочах. Не обращаешь на них внимания – и вдруг запутываешься в сетях привычки. У нее много названий. Любовь – одно из них. Ни к чему не следует привыкать. Даже к телу женщины.

Равик улыбнулся.
– Если хочешь что-либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе так ничего и не сделаешь.

- Мы слишком много времени торчим в комнатах. Слишком много думаем в четырех стенах. Слишком много живем и отчаиваемся взаперти. А на лоне природы разве можно впасть в отчаяние?
– Еще как!
– Опять-таки потому, что мы очень привыкли к комнатам. А сольешься с природой – никогда не станешь отчаиваться. Да и само отчаяние среди лесов и полей выглядит куда приличнее, нежели в отдельной квартире с ванной и кухней. И даже как-то уютнее. Не возражай! Стремление противоречить свидетельствует об ограниченности духа, свойственной Западу. Скажи сам – разве я не прав? Сегодня у меня свободный вечер, и я хочу насладиться жизнью. Замечу кстати, мы и пьем слишком много в комнатах.

­­ – Посмотри, что с нами стало? Насколько мне известно, только у древних греков были боги вина и веселья – Вакх и Дионис. А у нас вместо них – Фрейд, комплекс неполноценности и психоанализ, боязнь громких слов в любви и склонность к громким словам в политике. Скучная мы порода, не правда ли? – Морозов хитро подмигнул.
– Старый, черствый циник, обуреваемый мечтами, – сказал Равик.
Морозов ухмыльнулся.
– Жалкий романтик, лишенный иллюзий и временно именуемый в этой короткой жизни Равик.

– Жила-была волна и любила утес, где-то в море, скажем, в бухте Капри. Она обдавала его пеной и брызгами, день и ночь целовала его, обвивала своими белыми руками. Она вздыхала, и плакала, и молила: «Приди ко мне, утес!» Она любила его, обдавала пеной и медленно подтачивала. И вот в один прекрасный день, совсем уже подточенный, утес качнулся и рухнул в ее объятия.
Равик сделал глоток.
– Ну и что же? – спросила Жоан.
– И вдруг утеса не стало. Не с кем играть, некого любить, не о ком скорбеть. Утес затонул в волне. Теперь это был лишь каменный обломок на дне морском. Волна же была разочарована, ей казалось, что ее обманули, и вскоре она нашла себе новый утес.

– Жоан, любовь – не зеркальный пруд, в который можно вечно глядеться. У нее есть приливы и отливы. И обломки кораблей, потерпевших крушение, и затонувшие города, и осьминоги, и бури, и ящики с золотом, и жемчужины… Но жемчужины – те лежат совсем глубоко.
– Об этом я ничего не знаю. Любовь – это когда люди принадлежат друг другу. Навсегда.
Навсегда, подумал он. Старая детская сказка. Ведь даже минуту и ту не удержишь!

– Странно, – сказала она. – Мне бы радоваться… А я не радуюсь…
– Так бывает всегда при расставании, Кэт. Даже когда расстаешься с отчаянием.
Она стояла перед ним, полная трепетной жизни, решившаяся на что-то и чуть печальная.
– Самое правильное при расставании – уйти, – сказал Равик. – Пойдемте, я провожу вас.

– Тогда плохи наши дела, – проговорил он.
– Почему?
– Через несколько недель ты узнаешь меня еще лучше и я стану для тебя еще менее неожиданным.
– Так же, как и я для тебя.
– С тобой совсем другое дело.
– Почему?
– На твоей стороне пятьдесят тысяч лет биологического развития человека. Женщина от любви умнеет, а мужчина теряет голову.

Но разве она не права? Разве красота может быть неправой? Разве вся правда мира не на ее стороне?

Острова ни от чего не спасают. Тревогу сердца ничем не унять. Скорее всего теряешь то, что держишь в руках, когда оставляешь сам – потери уже не ощущаешь.

Клочок бумаги! Все сводится к одному: есть ли у тебя этот клочок бумаги. Покажи его – и эта тварь тут же рассыплется в извинениях и с почетом проводит тебя, будь ты хоть трижды убийцей и бандитом, вырезавшим целую семью и ограбившим банк. В наши дни даже самого Христа, окажись он без паспорта, упрятали бы в тюрьму. Впрочем, он все равно не дожил бы до своих тридцати трех лет – его убили бы намного раньше.

– Зачем весь этот разговор? Я немного устал, мне надо снова привыкать ко всему. Это действительно так. Странно, как много думает человек, когда он в пути. И как мало, когда возвращается.

Она выпрямилась и откинула назад волосы.
– Ты не смеешь оставлять меня одну. Ты отвечаешь за меня.
– Разве ты одна?
– Ты отвечаешь за меня, – повторила она и улыбнулась.
Какую-то долю секунды ему казалось, что он ненавидит ее, ненавидит за эту улыбку, за ее тон.
– Не болтай глупостей, Жоан.
– Нет, ты отвечаешь за меня. С нашей первой встречи. Без тебя…
– Хорошо. Видимо, я отвечаю и за оккупацию Чехословакии… А теперь хватит. Уже рассвело, тебе скоро идти.
– Что ты сказал? – Она широко раскрыла глаза. – Ты не хочешь, чтобы я осталась?
– Не хочу.
– Ах вот как… – произнесла она тихим, неожиданно злым голосом. – Так вот оно что! Ты больше не любишь меня!
– Бог мой, – сказал Равик. – Этого еще не хватало. С какими идиотами ты провела последние месяцы?

­­– И зачем только живет человек?
– Чтобы размышлять над смыслом жизни. Есть еще вопросы?
– Есть. Почему, вдоволь поразмыслив и в конце концов набравшись ума, он тут же умирает?
– Немало людей умирают, так и не набравшись ума.
– Не увиливай от ответа. И не вздумай пересказывать мне старую сказку о переселении души.
– Я отвечу, но сперва позволь задать тебе один вопрос. Львы убивают антилоп, пауки – мух, лисы – кур… Но какое из земных существ беспрестанно воюет и убивает себе подобных?
– Детский вопрос. Ну конечно же, человек – этот венец творения, придумавший такие слова как любовь, добро и милосердие.
– Правильно. Какое из живых существ способно на самоубийство и совершает его?
– Опять-таки человек, выдумавший вечность, Бога и воскресение.
– Отлично, – сказал Равик. – Теперь ты видишь, что мы сотканы из противоречий. Так неужели тебе все еще непонятно, почему мы умираем?
Морозов удивленно посмотрел на него.
– Ты, оказывается, софист.

Слова, подумал Равик… Сладостные слова. Нежный, обманчивый бальзам. Помоги мне, люби меня, будь со мною, я вернусь – слова, приторные слова, и только. Как много придумано слов для простого, дикого, жестокого влечения двух человеческих тел друг к другу! И где-то высоко над ним раскинулась огромная радуга фантазии, лжи, чувств и самообмана!.. Вот он стоит в этой ночи расставания, спокойно стоит в темноте, а на него льется дождь сладостных слов, означающих лишь расставание, расставание, расставание… И если обо всем этом говорят, значит, конец уже наступил. У бога любви весь лоб запятнан кровью. Он не признает никаких слов.

В древнегреческом отделе перед Венерой Милосскои шушукались какие-то девицы, нисколько на нее не похожие. Равик остановился. После гранита и зеленоватого сиенита египтян мраморные скульптуры греков казались какими-то декадентскими. Кроткая пышнотелая Венера чем-то напоминала безмятежную, купающуюся домохозяйку. Она была красива и бездумна. Аполлон, победитель Пифона, выглядел гомосексуалистом, которому не мешало бы подзаняться гимнастикой. Греки были выставлены в закрытом помещении, и это их убивало. Другое дело египтяне: их создавали для гробниц и храмов. Греки же нуждались в солнце, воздухе и колоннадах, озаренных золотым светом Афин.

Я медленно бреду мимо этих витрин, полных сверкающей мишуры и драгоценностей. Я засунул руки в карманы и иду, и кто ни посмотрит на меня, тот скажет, что я просто вышел на обычную вечернюю прогулку. Но кровь во мне кипит, в серых и белых извилинах студенистой массы, именуемой мозгом, – ее всего-то с две пригоршни, – бушует незримая битва, и вот вдруг – реальное становится нереальным, а нереальное – реальным. Меня толкают локтями и плечами, я чувствую на себе чужие взгляды, слышу гудки автомобилей, голоса, слышу, как бурлит вокруг меня обыденная, налаженная жизнь, я в центре этого водоворота – и все же более далек от него, чем луна… Я на неведомой планете, где нет ни логики, ни неопровержимых фактов, и какой-то голос во мне без устали выкрикивает одно и то же имя. Я знаю, что дело не в имени, но голос все кричит и кричит, и ответом ему молчание… Так было всегда. В этом молчании заглохло множество криков, и ни на один не последовало ответа. Но крик не смолкает. Это ночной крик любви и смерти, крик исступленности и изнемогающего сознания, крик джунглей и пустыни. Пусть я знаю тысячу ответов, но не знаю единственного, который мне нужен, и не узнаю никогда, ибо он вне меня и мне его не добиться…

Прекрасная женщина, лежащая перед ним, мертва. Она сможет еще жить, но, в сущности, она мертва. Засохшая веточка на древе поколений. Цветущая, но уже утратившая тайну плодоношения. В дремучих папоротниковых лесах обитали огромные человекоподобные обезьяны. Они проделали сложную эволюцию на протяжении тысяч поколений. Египтяне стоили храмы; расцвела Эллада; непрерывно продолжался таинственный ток крови, вздымавшийся все выше и выше, пока не появилась эта женщина; теперь она бесплодна, как пустой колос, и ей уже не продолжить себя, не воплотиться в сына или в дочь. Грубая рука Дюрана оборвала цепь тысячелетней преемственности. Но разве и сам Дюран не есть результат жизни тысячи поколений? Разве не цвела также и для него, для его поганой бороденки Эллада и эпоха Ренессанса?

Кэт сидела в углу и молчала. Равик курил. Он видел огонек сигареты, но не чувствовал дыма, словно в полутьме машины сигарета лишилась своей материальности. Постепенно все стало казаться ему нереальным – эта поездка, этот бесшумно скользящий под дождем автомобиль, улицы, плывущие мимо, женщина в кринолине, притихшая в уголке, отсветы фонарей, пробегающие по ее лицу, руки, уже отмеченные смертью и лежащие на парче так неподвижно, словно им никогда уже не подняться, – призрачная поездка сквозь призрачный Париж, пронизанная каким-то ясным взаимопониманием и невысказанной, беспричинной грустью о предстоящей разлуке.
­­
Кэт попросила шофера остановиться.
Они прошли несколько кварталов вверх, свернули за угол, и вдруг им открылся весь Париж. Огромный, мерцающий огнями, мокрый Париж. С улицами, площадями, ночью, облаками и луной. Париж. Кольцо бульваров, смутно белеющие склоны холмов, башни, крыши, тьма, борющаяся со светом. Париж. Ветер, налетающий с горизонта, искрящаяся равнина, мосты, словно сотканные из света и тени, шквал ливня где-то далеко над Сеной, несчетные огни автомобилей. Париж. Он выстоял в единоборстве с ночью, этот гигантский улей, полный гудящей жизни, вознесшийся над бесчисленными ассенизационными трубами, цветок из света, выросший на удобренной нечистотами почве, больная Кэт, Монна Лиза… Париж…
– Минутку, Кэт, – сказал Равик. – Я сейчас.
Он зашел в кабачок, находившийся неподалеку. В нос ударил теплый запах кровяной и ливерной колбасы. Никто не обратил внимания на его наряд. Он попросил бутылку коньяку и две рюмки. Хозяин откупорил бутылку и снова воткнул пробку в горлышко.
Кэт стояла на том же месте, где он ее оставил. Она стояла в своем кринолине, такая тонкая на фоне зыбкого неба, словно ее забыло здесь какое-то другое столетие и она вовсе не американка шведского происхождения, родившаяся в Бостоне.
– Вот вам, Кэт. Лучшее средство от простуды, дождя и треволнений. Выпьем за город, раскинувшийся там, внизу.
– Выпьем, – она взяла рюмку. – Как хорошо, что мы поднялись сюда, Равик. Это лучше всех празднеств мира.
Она выпила. Свет луны падал на ее плечи, на платье и лицо.
– Коньяк, – сказала она. – И даже хороший.
– Верно. И если вы это чувствуете, значит, все у вас в порядке.
– Дайте мне еще рюмку. А потом спустимся в город, переоденемся и пойдем в «Шехерезаду». Там я отдамся сентиментальности и упьюсь жалостью к самой себе. Я попрощаюсь со всей этой мишурой, а с завтрашнего дня примусь читать философов, составлять завещание и вообще буду вести себя достойно и сообразно своему положению.


Категории: Книги, Цитаты


Всё просто > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)

читай на форуме:
...
сколько тебе можно говорить,этот форум...
54
пройди тесты:
Это нереально , но Это правда. № 2
сошла с ума я решила написать рассказ...
какой ты дракон?
читай в дневниках:

  Copyright © 2001—2018 BeOn
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх